Перейти к основному содержанию

1 просмотр

Проблемы фермерской госпрограммы «Сыбага»: деньги есть, товара нет

Оформив кредит по программе «Сыбага», актюбинский фермер столкнулся с проблемой ввоза животных из-за рубежа

Фото: shutterstock.com

Оформив кредит на покупку КРС под 4% годовых по программе «Сыбага», актюбинский фермер Бектурган Едрисов столкнулся с проблемой ввоза животных из-за рубежа. Теперь он планирует вернуть кредит.

Крестьянское хозяйство «Алга Искендир» занимается разведением крупного рогатого скота мясного направления в Алгинском районе Актюбинской области. Услышав о начале новой программы «Сыбага» на приобретение КРС под 4%, Бектурган Едрисов решил закупить в кредит около ста телок. По условиям данной госпрограммы закуп скота должен производиться исключительно за рубежом.  

«В июле в короткие сроки мы получили кредит в фонде поддержки сельского хозяйства – 40 млн тенге. Затем выезжали в несколько областей России, но везде был карантин на ввоз животных, только в двух областях не было карантина – это Самарская и Челябинская области. 15 июля мы выехали в Самарскую область. Здесь отобрали 120 телок породы герефорд, составили договор на закуп скота. Приехав в Актобе, предоставили в фонд поддержки сельского хозяйства все документы. Но 19 июля граница с Самарской областью закрылась. А с 25 июля закрылась и Челябинская область», – рассказывает Бектурган Едрисов.  

К фонду поддержки сельского хозяйства у актюбинца нет претензий, но он возмущен тем, что правительство закрыло границу с Россией для скота по всему периметру, а в Казахстане ему скот нельзя покупать по условиям программы. «Нам говорят, что открываться граница не будет, надо ждать, пока кровососущие насекомые перестанут летать, они разносчики заразы. А это октябрь-ноябрь. Возможно, границу откроют, а возможно – нет, а вознаграждение по кредиту каждый месяц начисляется по 500 тыс. тенге. Нам также предложили закупать в Пензенской и Ленинградской областях, но меня не устраивает высокая цена. Если в Самарской области я договорился за 430 тыс. тенге, то в других областях этот скот стоит 650–700 тыс., какой мне резон покупать дороже», – отмечает он.

В филиале фонда поддержки сельского хозяйства отметили, что вопрос по «Алга-Искендир» уже закрыт, и фермеру стоит прислушаться к советам чиновников.

«Границу на карантин закрывает министерство сельского хозяйства. Есть правила, которые запрещают ввоз скота из-за границы во время карантина. Это законодательство и никто не может его нарушить. Любой скот, завезенный сюда, представляет риск заражения для животных Казахстана. Представителям «Алга-Искендир» предлагали привезти КРС из других регионов, например из Пензенской или Орловской областей, Татарстана. У Бектургана Едрисова были варианты завоза скота из других областей, однако он хочет только из Самарской области, но это невозможно, потому что данная зона закрыта, несмотря на то, что там скот дешевле, по словам фермера. Согласитесь, всегда будет дешевле больной скот», – считает заместитель директора фонда поддержки сельского хозяйства Алия Жолдасова.

По словам г-жи Жолдасовой, сейчас можно завезти скот из Татарстана. Местные исполнительные органы во главе с замакима области Мавром Абдуллиным выезжали в Россию, в Пензенскую область, Башкортостан и пришли к договоренности с поставщиками.

«МИО работает очень оперативно. Делается все, чтобы помочь потенциальным заемщикам. Здесь единичный случай, нельзя принципиально настаивать на том, чтобы открыли границу ради одного хозяйства. Другие хозяйства таких претензий не предъявляют. Он же утверждает, что его скот стоит на границе. О каком скоте идет речь, если он не проплатил поставщику, не вывез КРС с базы. Есть такие заемщики, которые завозят скот из других благополучных зон России», – добавляет г-жа Жолдасова.

Кредит фермер может вернуть в любое время без штрафных санкций, заверила замдиректора, однако ему придется заплатить вознаграждение по кредиту, так как договор подписан и денежные средства уже перечислены на счет хозяйства.


2094 просмотра

Евгений Фридлин, живописец: «В Казахстане, по большому счёту, арт-менеджмента нет»

Художник Евгений Фридлин рассказал «Къ» о разности менталитетов казахстанских и европейских коллекционеров, трендах арт-рынка и сложностях профессии

Выставки художника из Павлодара Евгения Фридлина проходят в Казахстане и за рубежом. Его картины популярны, почерк узнаваем, а сам художник – востребован. И несмотря на то, что за несколько лет Евгений получил известность далеко за пределами отечества, он не уехал, а продолжает работать в Казахстане. В нашем интервью мы обсудили разность менталитетов казахстанских и европейских коллекционеров, тренды арт-рынка и сложности профессии.

– Евгений, в прошлый раз мы разговаривали о ваших картинах. А сегодня давайте коснемся вопросов более глобальных. В частности, давайте поговорим о художниках и финансах. И, пожалуй, начнем с того, насколько трудно сейчас казахстанским художникам оставаться именно художниками?

– Это очень общий вопрос. Дело в том, что художники – это не масса профессионалов одинакового уровня, которым одинаково трудно. То есть каждому художнику, поскольку он творческая личность, трудно по-своему. У каждого художника одна сторона жизни – это его творчество, другая сторона – это быт. Тот, кто сказал, что художник должен быть голодным, явно художником не был. И я думаю, что нет ни одного художника, который бы согласился с автором этой фразы. Кушать хочется. И хочется кормить семью. И поэтому перед любым, творчески работающим, художником стоит дилемма: либо делать то, к чему лежит душа, то что кипит и бурлит внутри, либо продаться. Но это чёрно-белый вариант. А счастье – это когда ты можешь оставаться собой и в то же время быть относительно востребованным.

– Как это достижимо? Например, музыканты после консерватории могут пойти работать в оркестр, в ансамбль, получать какую-то стабильную зарплату, а в свободное время делать что-то свое. Писать музыку, например. Что делать художнику?

– Дело в том, что художник – это, наверное, самая индивидуальная из творческих профессий. Писатели тоже в той или иной мере могут устроиться. В журналистику, например. А вот художник всегда один. Союз художников — это объединение одиночек.

На что можно рассчитывать? Можно рассчитывать на подачку со стороны государства. Но, как правило, их нет. Государство не находит возможности помогать. В нашей ситуации спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Опять же – художник художнику рознь. Есть художники, имеющие имя, но не имеющие денег. Есть художники, имеющие и имя, и деньги. А есть художники, которые не имеют ни того, ни другого. Зависит от степени таланта.

Есть художники, работающие для заказчика, так называемые, салонные художники. Но это либо не иметь в себе вот этого внутреннего кипения, внутреннего стержня, либо его в себе задавить. Кто-то так и делает.

– Кипение и внутренний стержень – это конечно хорошо. Но как вы сами сказали, художник хочет кушать. Да и творить надо на чём-то и чем-то…

– Материальная себестоимость картины где-то $100-150. Это подрамник, холст, масляные краски и все остальное. И это недешево. Но самое главное, чтобы художник мог творить, ему еще нужны впечатления. Чтобы что-то выдать в этот мир, нужно чтобы этот мир что-то в тебя вложил. Как в пищеварительном процессе, пардон. Если ничего не входит, то ничего и не выходит. Будь ты трижды талантлив, трижды гений, но если ты всю жизнь сидишь в комнате, где стул кровать и тараканы, то и писать ты будешь стул, кровать и тараканов. Поэтому, помимо материалов, нужны впечатления.

Но и это еще не всё. Произведение искусства – любое, не только живопись – это не товар. Его нельзя оценивать в товарно-денежных пропорциях. Например, нет четких критериев, вроде: картина с форматом 60х80 стоит столько-то. Тут же все зависит не только от формата картины, но и от того, что в нее вложено нематериального. То есть, один и тот же формат может содержать краску, а может – эмоцию.

– И как тогда оценить ту или иную картину? Кто этим занимается? Сам художник?

– Цену на произведение искусства диктует рынок. И мы сейчас не говорим о простом рынке. К примеру, Арбат – это просто рынок. На котором можно заказать свой портрет или купить подарок на юбилей двоюродной бабушки. На арт-рынке все по-другому. Начнем с того, что искусство – оно субъективно. И объективной оценки тут просто не существует. Есть один критерий: цепляет или не цепляет. Если картина цепляет кого-то, кто имеет возможность влиять на арт-рынок: критиков, искусствоведов, арт-дилеров, тогда в принципе и возникает цена.

– То есть во многом цена на произведение искусства зависит от коллекционеров, меценатов и галеристов. И понятно, что если бы их не было, история искусства была бы несколько иной. Но что надо сделать художнику, чтобы привлечь внимание к своим работам? Создать имя? Как? Или же это элемент везения? К примеру, на Западе художнику достаточно найти арт-менеджера, который возьмет на себя все бытовые сложности.

– И это совершенно правильно. Понимаете, когда художник начинает сам себя продавать, он перестает быть художником. То есть он тратит львиную долю своего времени и своих ресурсов на то, чтобы как-то свои работы продать. И трепет сердца у него не от того, что он писать будет, а от того, придет сегодня покупатель или нет. Как, сколько и как поторговаться, чтобы не ушел клиент. Так жить нельзя.

Но в Казахстане, по большому счету, арт-менеджмента нет. У нас есть отдельные галеристы. Причем профессионалов меньше десятка на весь Казахстан. Гораздо меньше. И здесь огромную роль играет человеческий фактор. Даже у профессионалов. Наши галеристы в большинстве своем занимаются перепродажей. А это совершенно не то, чем должен заниматься арт-менеджер. Арт-менеджер должен заниматься именно продвижением.

Хотя, и тут кому-то везет. Вот мне, например. Мы уже много лет работаем с Юрием Марковичем. И наш тандем – это как раз пример сотрудничества художника с галеристом. Юрий – мой арт-дилер, мой менеджер, который меня представляет. Он дает мне возможность абсолютно не влезать в эти дрязги. Вся моя заграничная жизнь появилась благодаря нашему сотрудничеству. То есть это все международные выставки, арт-маркеты, фестивали… Я даже не знаю, как это делается.

– Вы один из художников, который интересен не только и не столько в Казахстане, сколько в Европе. Как вы думаете, почему?

– Я не могу сказать, что меня очень уж хорошо знают. Казахстанский арт-рынок по сравнению с европейским – это абсолютное безрыбье. В Европе же предложение настолько велико, что интереса к отдельному художнику мало.

– Тем не менее, ваши работы интересны многим европейским коллекционерам…

– Это не ко мне вопрос. Европейцам не интересен реализм. Меня тоже мало интересует передача реальности, в данном случае – в урбанистическом пейзаже. Наверное, это популярность импрессионизма. Она появилась во времена французских салонов и до сих пор держится на высоком уровне. И насколько я вижу котировки лондонских аукционов, популярны в Европе как раз художники, которые работают в направлении импрессионизма. Проще говоря, на Западе людей не интересует «что», а интересует «как». Вот у нас народ больше интересует именно «что»: здесь я был, здесь я родился, пиво пил, женился и так далее. Там интерес к искусству другой.

– Значит все дело в нашем менталитете?

– Да. Изменение менталитета займет еще где-то лет 10-20. Сейчас те, кто может себе позволить вкладывать деньги в искусство – это в большинстве своем люди лет 40-70. Воспитанники советского времени. Тогда было одно направление в искусстве – реализм, соцреализм.

Но уже появилась и прогрессивная молодежь, которая учится за рубежом, видит там каноны искусства, современные тренды, дорогих художников, которые продаются на аукционах в Лондоне, и так далее. И именно эта молодежь начинает понимать ценность современного искусства. И привозить это понимание в Казахстан.

Кроме того, в Казахстане нет сложившихся веками традиций коллекционирования. Активно изобразительное искусство у нас в республике начало развиваться в ХХ веке. Оно еще относительно молодо.

В советское время что было модно? И можно? Было можно на стенку повесить коврик с оленем. Или ковер. Куда ни зайдешь в советский дом – везде висят ковры. И никакого модернизма. Так вот, сейчас пришло время создавать другую моду.

Если, допустим, взять период нашей казахстанской независимости, что мы видим? Галереи искали художников и вкладывали в них деньги. Первые коллекции, первые инвестиции в казахстанское искусство в 90-х сделали галереи. Плюс коллекционеры, которые смогли продвинуть каких-то художников. Все это очень активно начало развиваться в 90-е годы, а потом пошло на убыль, поскольку коллекции тоже имеют свою жизнь. Они насыщаются, чистятся, трансформируются. Те инвесторы, коллекционеры и галерейщики из 90-х задали тон. Многие казахстанские художники стали известны как раз тогда, когда они начали активно выставлять или распродавать свои коллекции. И сейчас нам нужны именно такие инвесторы и бизнесмены. Самый лучший пример – Нурлан Смагулов, который дарит подарки в виде произведений искусства. И вот он как раз и формирует на данный момент то самое отношение к искусству и ту самую моду. Но таких как он мало. Их пересчитать по пальцам можно. И очень жаль. Потому что иногда коллекционера не хватает на всех. Можно помочь 10 художником. Максимум. Но не ста.

– Что сейчас модно на казахстанском арт-рынке? Какие тренды главенствуют?

– У нас есть представители всех направлений живописи. Есть художники-авангардисты, у которых бум был с 90-х по 2000-е. После авангарда был такой некий тренд на этно-живопись, исторические фрагменты, развитие тюркского народа и Казахстана. Где-то 10 лет назад это был пиковый тренд. Что вполне логично: мы получили независимость и нужно было заняться своей историей. Заполнить ту нишу, которая была не заполнена. И это нормально. Классно. Но сейчас этот тренд уже, как мне кажется, идет на угасание. Сейчас более-менее держится импрессионизм.

– Вам никогда не хотелось пойти по простому пути? Писать то, что пользуется спросом и хорошо продается?

– Я согласен, что есть некоторые художники, которые занимаются этим, исходя из своего финансового положения, которые только думают о заработке. Но в принципе коммерческую живопись видно сразу. Для этого даже искусствоведом быть не обязательно. Там просто нет души. Но мне, еще раз повторюсь, повезло, что я могу заниматься тем, что хочу.

– Никогда не задумывались о том, чтобы писать в каком-нибудь другом стиле?

– Я меняю его постоянно. В этом плане я свободен. Если вы заметили, у меня нет никаких ограничений. Я работал в абстракционизме. 15 моих больших абстрактных работ хранятся в Дюссельдорфе. Я делаю только то, что мне нравится. Уже лет 10 я не пишу портреты на заказ.

– Евгений, скажите, а у вас с Юрием не было мысли выйти на какой-нибудь европейский аукцион? Это ведь уже другой уровень.

– Мы должны к этому идти. Не только Юра с моими работами. Мы все. Но, убрав юношеский максимализм и всю романтику, которая присутствует в искусстве, я четко понимаю, что нам нужна своя секция на каком-то престижном аукционе. Но с этим не справятся отдельные энтузиасты. Это должна быть политика государства.

Почему на всемирно известных аукционах есть российские секции? Потому что российское правительство заинтересовано в ликвидности своего искусства. И вот начинаются переговоры, приезжают эксперты, открываются торги. То же самое должно быть у нас. И ведь для этого уже даже какой-никакой фундамент заложен. Есть хоть и не окончательная, но предварительная оценка ликвидности нашего искусства. Правда, пока наше искусство ликвидно только в пределах республики. В Москве могут назвать 5-6 фамилий – того же Калмыкова. Но только профессионалы. Все остальные зрители или потенциальные коллекционеры наших художников не знают.

И это глобальная задача, которую может решить только государство. Задача для Министерства культуры. Мы не сможем продаваться без этого на международном рынке.

– Скажите, а у вас никогда не возникало мысли уехать из Казахстана? Как это сделали многие представители творческой интеллигенции. Тем более, что у вас уже есть имя и определенная популярность?

– А вот здесь мы вновь можем вернуться к вопросу «зачем нужны арт-менеджеры»? Я сам достаточно инертен, можно даже сказать – ленив, в плане в каких-то активных жизненных перемещений. Я предпочитаю просто работать. Неважно – где. Важно, чтобы мне было комфортно. Любое какое-то глобальное изменение в моей жизни вызывает у меня дикое отторжение. Я думаю, чтобы на что-то решиться, нужно быть очень амбициозным, и нужно находиться в таком положении, что нечего терять. Мне есть что терять, и я не настолько амбициозен. Поэтому у меня нет того пинка, который меня бы отсюда выгнал. Да что там, я за 12 лет из Павлодара даже в Алматы не переехал.

Но у меня есть арт-менеджер, который меня представляет. И мы потихонечку движемся. У нас нет таких возможностей, как у государства, поэтому мы движемся, может быть, небольшими шажками, но сейчас уже дошли до Амстердама. Причем собственными силами, собственными средствами, не прося ни у кого из наших спонсоров никакой поддержки. И на данный момент это очень важно. Мы теперь никому не должны, мы независимы.

– Не секрет, что ко многим художникам слава приходит спустя годы после их смерти. Как вы к этому относитесь?

– Знаете, когда я приехал в Алматы, один товарищ сказал, хороший, мол, художник, но плохо – живой. Это распространенный стереотип. Но если серьезно, то плевать. Главное, чтобы сейчас хватало на жизнь и чтобы сейчас можно было делать то, что я хочу. И вот знаете, что интересно, денег-то очень много и не надо. Просто хочется не испытывать ни в чем потребности. Когда я узнал, сколько стоит содержание яхты, я прослезился и очень пожалел всех этих миллионеров, которые их имеют.

Лет 15 назад мне предложили умереть. Стать умершим художником-семидесятником, разбившемся на мотоцикле. Сделать из меня художника Жениса Бостанова, вольно переведя мое имя на казахский язык. Но не поддался я.

– Евгений, вы можете назвать себя успешным художником?

– Не знаю… Мне многие об этом говорят, но сам этого не ощущаю. А как я должен это почувствовать? Да, иногда меня узнают, но я ведь не медийная личность, не звезда шоу-бизнеса. В последние годы очень много выставляюсь как в Казахстане, так и за рубежом – это правда. Однако стоимость картин не возросла. Да и вообще – я не знаю, что значит для художника быть успешным. Я просто каждый день работаю в мастерской, делаю то, что мне нравится. Публика принимает мои работы, и при этом я не изменяю себе. Если смотреть с такой точки зрения, то тогда я считаю себя не успешным, а состоявшимся. Так будет точнее. Успех – это все же больше из категории шоу-бизнеса. Конечно, если я написал картину, и она мне нравится – прекрасно. Однако это каждый раз один конкретный успех, который надо повторять снова и снова. Если я буду постоянно себя хвалить и считать, что достиг чего-то, я просто выдохнусь. В творчестве никогда нельзя быть успешным. Конечно, можно высоко оценить свою работу, если она тебе действительно по душе, но самому себе понравиться – это большой грех. Иногда я бываю доволен собой настолько, что испытываю подобие счастья, но пребывать постоянно в этом состоянии губительно для творческого человека.

Читайте нас в TELEGRAM | https://t.me/kursivkz

Вопрос дня

Архив опросов

Подходит к концу 2018 год. Какие события, произошедшие в Казахстане, на Ваш взгляд, оказали наибольшее влияние на текущее состоянии экономики?

Варианты

1012SledProdkursiv.kz.jpg

123.gif

Цифра дня

37 276
Нурсултанов
родились в Казахстане за 27 лет независимости

Цитата дня

Трудность настоящего лидера заключается в том, что ты вперед смотрящий. Ты - ведущий, а не ведомый. Ты ведешь. Так куда ты ведешь, ты должен же это знать? Конечно, есть много советников, есть помощники, которые «подносят снаряды», пишут, анализируют и так далее. Но тебе надо принять решение, они не отвечают за то, что написали. Президенту надо принять решение и отвечать за это решение. В этом есть одиночество президента. Ты один здесь сидишь и работаешь

Нурсултан Назарбаев
президент РК

Спецпроекты

Биржевой навигатор от Freedom Finance

Биржевой навигатор от Freedom Finance


KAZATOMPROM - IPO уранового гиганта
Новый Курс - все о мире инвестиций

Новый Курс - все о мире инвестиций
Новый Курс - все о мире инвестиций

Home Credit Bank

Home Credit Bank