Перейти к основному содержанию

kursiv_in_telegram.JPG


1 просмотр

Семен Альтов: «Мы часто живем в каких-то пошлых условиях»

В Алматы писатель-сатирик, сценарист, режиссер Семен Альтов приехал со своей программой «100 причин для смеха» и перед выступлением ответил на вопросы журналистов

Фото: Олег Спивак

Низкий глуховатый голос Семена Альтова узнают многие. Его манера беспристрастного чтения вот уже более 40 лет не оставляет зрителей равнодушными, а его рассказы неизменно растаскивают на цитаты. В Алматы писатель-сатирик, сценарист, режиссер приехал со своей программой «100 причин для смеха» и перед выступлением ответил на вопросы журналистов

– Семен Теодорович, какие книги повлияли на ваше становление как писателя?

– В советские времена мы гонялись за книгами.Читали тогда гораздо больше, и это было то счастливое время, когда мы прочитали все лучшее, что было в русской и мировой литературе. Какое-то название мигом облетало всех нормальных людей. Тогда не было интернета, но было более интеллектуальное общение. Мы разговаривали – это то, что сейчас постепенно уходит из жизни. Сейчас люди даже не посылают друг другу СМС-ки. Просто какие-то лайки и смайлики. Картинки. Ты жив, я жив, и даже разговаривать не обязательно.

Мне казалось, что именно ирония, юмор обогащают настоящую литературу, поэтому зачитывался Чеховым, Булгаковым, Марком Твеном. Для меня ирония в литературе – это еще одна краска. И если человек ею владеет, то это только добавляет ему плюсов.

– Кого вы считаете своим литературным учителем?

–Ко мне всегда очень тепло относился Аркадий Арканов. Литературный клуб «12 стульев» был дико популярен. А я после окончания технологического института работал завклубом, и их приглашал. Арканов, Горин… У меня на листке в клеточку было два-три рисунка и несколько шуток, и я их показал Арканову. Он посмотрел – а вы представьте его физиономию, по сравнению с которой даже у меня лицо жизнерадостное – и сказал: «Смешно». И я понял, что надо писать.

– Что вы можете сказать о современной сатире?

– На слуху телевизионные передачи – Comedy Club и «Уральские пельмени». «Уральские пельмени», на мой взгляд, ближе сегодняшнему среднестатистическому человеку. Тем более, что это «Уральские пельмени», а я сам родился в Свердловске. Может, там есть какая-то аномалия, которая дает таких замечательных людей. У них актерская игра на очень высоком уровне.

Comedy Club застолбили свою площадку. Мы были одиночками, а сегодня юмор – это коммерческий бизнес-проект. И Comedy Club– очень успешный проект. «Бульдог» Харламов – комик от Бога. Что бы он ни делал, это смешно. Какие-то вещи пошловаты. Мат уже перестал быть чем-то запретным. Но есть очень смешные вещи. Одна из последних миниатюр, как Путин приходит в аптеку. И написано, и сыграно очень точно. Еще смотрю иногда украинский «95 квартал». Как вы знаете, Зеленский идет в президенты. И, может, даже им станет. Он очень талантливый человек, но это тоже бизнес-проект. Как-то в интервью Гордону он рассказал, что у него порядка двух тысяч авторов.

– Вы произнесли слово «пошлость». Что такое пошлость для вас, как для литератора?

– По-моему, как только появился человек, так и возникла пошлость. Есть пошлость откровенная. Это когда мы опускаемся ниже пояса, что в нашем жанре не считается зазорным. Тем более, все, что там – это всегда смешно. Там, где ниже пояса, кормится огромное количество людей, выступающих в моем жанре.

Если говорить в широком смысле слова… Точного афоризма у меня нет, но, по-моему, пошлость – это фальшь, подмена, когда говорится о чем-то высоком, но мы чувствуем, что это неправда. Фальшивая купюра. Пошлость иногда проходит «на ура». Как что-то такое политическое, а на самом деле – пошлость. Но ощутить эту пошлость – к счастью или к сожалению – дано не многим. Потому что мы часто живем в каких-то пошлых условиях, сами того не понимая, но привыкая к этому.

IMG_2696_0.JPG

– Вы работали со многими звездами разговорного жанра. С кем из них было проще? Как вы, как автор, оцениваете преломление ваших произведений через сердца и души исполнителей?

– Сейчас себя исполняю только я. А тогда – все звезды того времени: Шифрин, Хазанов, Винокур. Ныне покойный Рома Карцев, после того, как расстался со Жванецким, в течение года играл мой спектакль «Зал ожидания». Аркадий Исаакович Райкин – правда, мы встретились уже в последние годы его жизни. Специально я писал только для него. Он меня, наверное, испортил, потому что я всех начал сравнивать с ним. Что, пожалуй, было не очень честно, но очень хотелось того волшебства, что мог себе позволить этот гениальный человек. Как исполняли…

А недавно какая-то пара в одной из воскресных юмористических передач делала мои вещи. Я приходил в ужас и думал только о том, чтобы нигде в титрах не было моего имени. Чтобы никто не подумал, что я имею к этому какое-то отношение. Вот, кстати, еще одно проявление пошлости – когда берется нормальный текст, но из-за фигуры исполнителя превращается в откровенную пошлость. На которую смотришь и думаешь: «Неужели я это написал»? Я читаю – все нормально. Читают они – как будто переводят на какой-то другой язык.

– Как вы оцениваете успешность произведения?

– Гена Хазанов начинал с пародии. И его переход на какие-то монологи и социальные сатирические вещи – это я. У меня был достаточно известный рассказ про статую Геракла, и Гена начал делать его в образе Брежнева одним из первых. Стадион на 10 тыс. человек – все валились с кресел. Это было патологически смешно. В концертном зале «Россия» к Гене подошла уборщица и попросила эту историю больше не читать. Он спросил, почему, и получил ответ: «Я протерла десять обписанных кресел!» Так появилась новая шкала успеха. После этого артисты начали спрашивать друг друга: «А сколько у тебя было кресел?»

Я приходил к Аркадию Исааковичу – он тогда жил на улице Горького, в каком-то переулочке – и читал что-то свое. Он в основном молчал и лежал на диване. Если я слышал, как диван трясется, значит Аркадий Исаакович смеется, а если диван не трясется, значит что-то не так. Так что у нас своеобразным индикатором был диван.

– Как было работать с Аркадием Райкиным?

– Я встречался с очень многими известными и большими людьми и только потом понимал, с кем оказался рядом. Тем более Райкин очень по-простому общался. Он иногда правил текст, вставлял какие-то слова. А когда у нас были перерывы – он ложился в клинику. И в зависимости от того, кто был его соседом по палате, он говорил, о чем надо писать: если рядом был врач – про медицину, если колхозник – про сельское хозяйство, летчик – про авиацию. Потому что он понимал, что с кем ни ляжешь – все равно проблемы.

IMG_2711.JPG

– Кто впервые исполнил ваши тексты на сцене? И что подвигло вас выйти на сцену?

– Наоборот. Сначала я вышел на сцену. Туда меня погнала жажда наживы. В Ленконцерте можно было получить ставку автора-исполнителя и зарабатывать. А у нас как раз родился ребенок, и было не так много денег. Получилась забавная история. Мы пришли в театр эстрады, который сейчас носит имя Райкина, посмотреть, как выступают другие. Кто-то авторов не явился, и нам сказали: «Ребята, давайте!». На мне было что-то спортивное, и один мужчина одолжил мне свой костюм. Я вышел на сцену в брюках на четыре размера больше. И главной моей актерской задачей было следить, чтобы не упали штаны. Поэтому я так, как я думал, непринужденно поддерживал их локтем и читал. А все сказали, смотрите, парень первый раз на сцене, а какой образ создал… И мне сразу вместо 6,50 заплатили 9,50.

Читать меня первым начал Гена Хазанов. Мы с ним сотрудничали очень долго, потом расстались, но это был очень важный период и для него, и для меня.

– Вы человек двух эпох. Как вы ощущаете себя в современном мире?

– То есть вопрос, почему я до сих пор жив? Сколько можно? Как мы приходили когда-то на смену кому-то, так же сейчас пришли ребята на смену нам. А в кроватках посасывают соски те, кто придут на смену им. Это нормально. Жизнь идет вперед. Тем более сейчас – семимильными шагами. Смена поколений совершенно естественна. Это я задержался. Предпоследний из могикан. Возможно, меня на плаву держит именно то, что я не до конца понимал и понимаю, что происходит. Из-за этого у меня несколько абстрактный взгляд на все происходящее, и это может быть интересно и молодежи сегодня. Конечно, процентов 60 зрителей – это не то, что мои ровесники, но те, кто помнят то время. И молодежь. Дети иногда приходят. Мне всегда было приятно, когда ко мне подходили родители подписать книжку и говорили: «Мы воспитали своего ребенка на вашем чувстве юмора». За этих ребятишек я спокоен.

– Когда было легче писать: в юности или сейчас?

– Конечно, в юности голова работала лучше. С памятью стало похуже – я все записываю. Но я профессионал. Если все будет нормально, 22 марта в Питере, в театре Комиссаржевской, пройдет премьера моей пьесы «Скелет в шкафу». Я обожаю заниматься не своим делом, как говорит сын, потому что ничто так не молодит, как делать то, чего ты не умеешь. Но вроде я потихоньку учусь. И пишу. Это очень важно. Во-первых, чтобы в маразм не впасть. Работаю с меньшей плодовитостью, но с тем же успехом.

– Что в жизни вы не считаете смешным?

– Я не знаю, как у вас, а у нас в России достала эта бесконечная информационная телевизионная нагрузка. Я стараюсь не смотреть телевизор. Но, тем не менее, все это достает. В результате становится немного тревожно. Не за себя, а за детей и внуков. Хочется, чтобы все продолжалось, а не дошло до ручки. Хотя иногда ощущение не очень приятное, и тут уже не до юмора.

Военные учения тут и там… У Чехова сказано, что если на стене висит ружье, то оно должно когда-то выстрелить. Это немного пугает.  Два-три года назад я прочитал, что где-то в Европе общими усилиями ученых построили какой-то коллайдер, где изучаются какие-то частицы. Очень дорогой и очень важный. И вдруг он встал. Что случилось? Хорек где-то перегрыз провода. Учитывая все это, вдруг муха где-то присядет и что-то замкнет! Я говорю о том, на каком волоске висит весь мир. Это мне немного неприятно.

IMG_2703_0.JPG

– Вы упомянули темы ниже пояса. Но у авторов вашего жанра популярна политическая сатира, которая лучше запоминается. Как вы думаете, это следствие того, что авторы больше выкладываются в эти темы или же это субъективное восприятие зрителя?

– Я не думаю, что пишущий в этом жанре человек так сильно заостряется именно на этих темах. Просто он пишет то, что видит. И иногда случаются такие совпадения, когда он просто угадывает какую-то всеобщую ситуацию. Ситуацию, понятную всем. Когда я писал свой рассказ про взятки, я не думал, что это такое эпохальное произведение. Но поскольку в России взятки давали, дают и будут давать, вдруг оказалось, что его можно читать и сегодня. Поэтому иногда ты просто пишешь, а жизнь делает это классикой. К сожалению. Лучше бы этого не было.

– Семен Альтов – это своего рода сценический псевдоним. Когда-то вы сократили свою фамилию. Почему?

– Моя фамилия Альтшуллер. Когда я первый раз напечатался в «Литературной газете», в «Клубе 12 стульев» была рубрика «Фразы», так вот в ней было девять моих фраз, подписанных С. Альт. Это они сделали. Потом смотрю – С. Альтов. Там был замечательный редактор Суслов, который во многом меня воспитал, и он сказал: «Поверь, так всем будет лучше». Я ему поверил. А потом мне стали приходить уже переводы – тут одна фамилия, там другая. Волокита. Я взял себе этот псевдоним. Как вы знаете, Арканов, Горин, Инин и очень многие другие – это тоже псевдонимы. Была такая советская традиция.

– Недавно Comedy Club сделали пародию на вас. Как вы к этому относитесь? И нет ли желания сделать ответную пародию?

– Я пародиями никогда не занимался. Я видел эту пародию. Она действительно забавная. Тем более меня пародировать не так сложно. Но это говорит о том, что они уверены: люди понимают, кого они пародируют. И ничего плохого в этом нет.

– Семен Теодорович, а насколько сложно быть живым классиком? Ведь от вас зритель ждет чего-то гениального.

– С каждым годом труднее быть живым. У меня была такая фраза: с каждым годом болеть начинает практически все, и есть только одно желание, чтобы так продолжалось как можно дольше. Я никогда себя классиком не считал. Сначала надо умереть, а уж там посмотреть, что останется после. Это является мерилом того, насколько человек пожил.

– Говоря о вас, часто упоминают петербургский юмор. Что это? Что в нем особенного?

– Есть такое понятие. Я не знаю, откуда оно появилось. Зощенко – это питерский юмор. У меня была возможность переехать в Москву. Было такое предложение, когда туда перебирался Аркадий Исаакович. Но движущей силой моей является лень. Мне лень что-то менять, поэтому я не поехал. И думаю, что оказался прав, потому что в Москве я бы наверняка зарабатывал больше, но я не написал бы того и так, что я спокойно делаю у себя в городе. Есть какая-то традиция, и я, надеюсь, достойно ее представляю, именно петербургского юмора, как всего, что связано с нашим городом. Это что-то отдельное, незапятнанное, я бы сказал.


556 просмотров

На Каннском фестивале давно никто не пишет, какую страну представляет кино

Интервью с Жоэлем Шапроном

Фото: Известия

Жоэль Шапрон, ведущий специалист UniFrance по кинематографу стран Центральной и Восточной Европы, кавалер Ордена искусств и литературы Франции и заодно – корреспондент Каннского кинофестиваля. Во многом именно благодаря ему фильмы с постсоветского пространства попадают в каннскую конкурсную программу. Сам он называет себя не отборщиком, а загонщиком. Почему именно так – об этом в интервью Жоэля Шапрона «Курсиву».

– Жоэль, Вы отбираете фильмы для Каннского кинофестиваля на постсоветском пространстве…

– Нет, я не отбираю фильмы. Я себя сравниваю с загонщиком. А охотники – это комиссия. Я не решаю, беру я фильм или не беру. Я предлагаю и делаю рекомендации, а выбирает уже комиссия. Если я считаю, что фильм не подойдет для Каннского кинофестиваля, режиссеру никто не мешает отправить фильм напрямую.

– Почему именно это направление? Кино стран СНГ?

– Во-первых, я говорю по-русски. Во-вторых, люблю кино. Когда я начинал работать с Каннским фестивалем, постсоветское кино переживало тяжелые времена. Тогда практически никто не видел картин с этой территории, потому что уже не было Госкино СССР, отправлявшего фильмы на фестиваль ранее. Когда у Госкино появился преемник, на фестивали высылали фильмы без перевода, без субтитров. На почве перевода я и познакомился с отборщиками Каннского кинофестиваля. И 25 лет тому назад стал его корреспондентом как раз потому, что очень много ездил в Россию, Казахстан, Грузию, Украину. И смотрел намного больше фильмов с этого пространства, чем кто-либо во Франции. А поскольку я очень хорошо знаком с самим фестивалем, я знаю, что понравится отборщикам, а что – нет.

– Вы говорите, что раньше много ездили, а сейчас?

– Сейчас моя работа очень изменилась. Благодаря современным технологиям я практически перестал куда-либо ездить. Но вот парадокс: чем меньше я езжу, тем больше фильмов смотрю. Потому что теперь мне все кому не лень отправляют ссылки. Даже если кино в принципе не подходит для фестиваля. Мне на всякий случай даже семейные хроники отправляют. Я помню время, когда кино было на кинокопии, а продюсеры и режиссеры дважды думали, прежде чем заказать кинозал для меня одного и все это оплатить. Они оценивали, а стоит ли это кино того. Сейчас мне отправляют все подряд, потому что это бесплатно. Если раньше я смотрел 30 фильмов и рекомендовал из них пять-шесть, то сейчас я смотрю 70 фильмов, но рекомендую так же пять-шесть.

– У многих зрителей бытует стойкое мнение, что советское кино было гораздо лучше современного – неважно, российского или казахстанского…

– Я с этим не согласен. Советского кино было много. В 60-70-е годы Хрущев решил, что Советский Союз будет производить по 150 фильмов в год. 150 не производили, но 100–120 – точно. Но запомнили с того времени «Балладу о солдате», «Войну и мир», фильмы Рязанова и Гайдая… То есть из тысячи фильмов помнят не более ста. Я думаю, то же можно сказать и про французское кино. У нас тоже говорят, что раньше фильмы были лучше. Просто всегда были шедевры, были хорошие картины и ширпотреб, который тут же забывается. Но через 20 лет ширпотреб уже никто не помнит, а шедевры все еще на слуху, поэтому и создается впечатление, что фильмы были лучше. 

Плюс, если говорить о советском кино, не стоит забывать: когда при Горбачеве страна открылась, на экраны вышли запрещенные фильмы. Те, что годами лежали на полке. И за два года вышло порядка 80 фильмов, каждый из которых был шедевром. Поэтому сложилось впечатление, что СССР – страна гениев. На самом деле мы за два года посмотрели картины, которые снимались на протяжении сорока лет. 

– Что в Вашем понимании – шедевр?

– Объективных критериев как таковых нет. Для меня шедевр – это когда режиссер сумел сочетать все компоненты – изображение, свет, музыку, игру актеров, операторскую работу, сценарий – на высшем уровне. «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Война и мир» наконец – это примеры шедевров. Эти фильмы остаются в памяти, потому что произвели огромное впечатление на всех. И на публику, и на критиков. Причем, если режиссер снял такую картину, это не значит, что и остальные его работы тоже будут столь же удачными. Есть режиссеры, которые за свою жизнь сняли 15–20 картин. Из них одна – шедевр, а остальные так себе. 

– Возможно, дело в бюджете? На какую-то картину выделили больше, на какую-то – меньше.

– Начнем с того, что сейчас можно снять замечательное кино за очень небольшие деньги. Те же спецэффекты теперь стоят гораздо дешевле, чем раньше. Оборудование стало доступнее. Там, где прежде использовали вертолеты, сейчас задействуют дроны. Мало того, что это намного дешевле, вертолет, в отличие от дрона, не может опуститься ниже определенной отметки. А с дрона можно снимать с того ракурса, который нужен. Так что на самом деле все зависит не от бюджета, а от таланта режиссера. 

– Вы сейчас говорите о коммерческом или фестивальном кино?

– Если раньше я считал, что нельзя смотреть российские блокбастеры, то сейчас я снимаю шляпу. Они ничуть не хуже американских. На мой взгляд, российский «Салют-7» по качеству мало чем уступает «Гравитации». Да, это не фестивальное кино, но действительно безупречно сделанный блокбастер. Так же, как и «Т-34», «Лед» и многие другие фильмы. Они ничем не уступают американским фильмам. А поскольку это российская история, сыгранная российскими актерами, люди ее смотрят очень охотно. Я думаю, если режиссеры казахстанского коммерческого кино смогут через пару лет быть на таком же уровне, люди будут смотреть в первую очередь свое кино. И коммерческое, и авторское.

Здесь все зависит от системы субсидий. Во Франции очень сложная система финансирования кино, но в любом случае французское коммерческое кино косвенно финансирует французское авторское кино. Во Франции есть Бессон и есть Брессон. Нет Бессона без Брессона и нет Брессона без Бессона. И это замечательно, что у нас такие разные режиссеры. Благодаря им французское кино стоит не на двух ногах, а на шести. «Астерикс», «Балерина», «Микрокосм», «1+1», «Такси», «Жизнь Адель» – это много ног, на которых стоит французское кино. И не просто стоит, а идет вперед.

– Призерами международных фестивалей в последнее время становятся социальные драмы. Причем чаще всего это очень тяжелые фильмы. Почему?

– На этот вопрос есть два ответа. Во-первых, режиссер себя свободнее чувствует в драме, нежели в комедии. Чтобы зрителю было смешно, картину надо снимать по определенной схеме. Без нее фильм не будет смешным. В драме – если это не слезоточивая мело­драма – схемы нет. Драму, особенно социальную, можно снимать как хочешь, как чувствуешь. Фестивали всегда в первую очередь выбирают фильмы, где можно увидеть именно свободу режиссера.

Во-вторых, кино отражает общество. Года два назад я шутил, что могу сделать фестиваль российского кино о коррупции. Во Франции тоже есть коррупция, но эта тема не настолько значима, чтобы про нее сняли такое количество фильмов. А если несколько режиссеров снимают кино на одну тему, значит, эта тема важна в обществе. В России это коррупция. У нас несколько картин о мигрантах – это наша проблема сегодня. 

– То есть кино – это свое­образный срез жизни общества?

– Конечно. 10 лет назад не было столько французских фильмов о безопасности и мигрантах. 

– У казахстанского кино есть шанс войти в конкурсную программу Каннского кинофестиваля?

– Почему нет? На Каннском фестивале в конкурсе уже давно никто не пишет, какую страну представляет кино. Во-первых, потому, что у кино есть автор. Это режиссер, а никак не страна. И вторая причина – это копродукция. И тогда надо называть 10 стран. Но каждая страна, естественно, забирает себе успех своего режиссера. Когда Звягинцева отобрали в конкурс, Россия, конечно же, заявила, что это российская картина. Хотя Звягинцев в Каннах представляет не Россию, а самого себя. Так же, как и Эмир Байгазин представляет не Казахстан, а себя. Кстати, здесь его фильмы кому-то очень не нравятся – ведь они так и не вышли в широкий прокат. 

– Возможно, причина в том, что фильм сам по себе тяжелый, плюс фестивальное кино, к сожалению, не привлекает большое количество зрителей. 

– Когда фильм попадает в конкурс фестиваля класса «А», он у нас выходит, несмотря ни на что. В прошлом году мы отобрали в конкурс Дворцевого с «Айкой». Фильм очень тяжелый, но он у нас вышел. Да, это сложная картина для восприятия, снятая в копродукции с Германией и не имеющая к Франции никакого отношения, но у нас очень любят и уважают авторское кино. Фильм из программы Каннского фестиваля соберет много зрителей, которые воспринимают кино как искусство.

А что касается зрительской популярности и кассовых сборов, то это заколдованный круг. Пока кинотеатры не начнут брать в прокат такие фильмы, они не будут популярны. Это воспитание зрителя, ему надо показывать как можно больше жанров, чтобы он знал, что кино бывает разное.
 

Рейтинг прозрачности крупнейших компаний Казахстана

Читайте нас в TELEGRAM | https://t.me/kursivkz

Вопрос дня

Архив опросов

Как вы провели или планируете провести отпуск этим летом?

Варианты

svadba.jpg

Цифра дня

старше 20 лет
половина продаваемых авто в Казахстане

Цитата дня

Земля должна принадлежать тем, кто на ней работает. Земля иностранцам продаваться не будет. Это моя принципиальная позиция

Касым-Жомарт Токаев
президент Республики Казахстан

Спецпроекты

Рейтинг прозрачности крупнейших компаний Казахстана

Рейтинг прозрачности крупнейших компаний Казахстана

Биржевой навигатор от Freedom Finance

Биржевой навигатор от Freedom Finance


KAZATOMPROM - IPO уранового гиганта
Новый Курс - все о мире инвестиций

Банк Хоум Кредит

Home Credit Bank


Новый Курс - все о мире инвестиций
Новый Курс - все о мире инвестиций